26 апреля 1986 года произошла Чернобыльская авария – крупнейшая техногенная катастрофа в истории атомной энергетики. Сегодня спустя четыре десятилетия Чернобыль является символом большой и страшной трагедии, которая в воспоминаниях таких людей, как ликвидатор аварии белазовец Валерий Савич, приобретает еще больший масштаб. В 25-летнем возрасте он оказался буквально в «другом мире», а после всю жизнь пытался сделать так, чтобы мир этот не был забыт.
Чернобыльская авария давно вышла за пределы формулировки «крупнейшая техногенная катастрофа XX века». Для одних это дата из учебника, для других – название зоны отчуждения, для третьих – страшное слово, которое звучит набатом, 26 апреля. Но для тех, кто был там, Чернобыль не закончился ни в 1986-м, ни сегодня. Его след остался в памяти, в именах погибших товарищей, в болезнях и страшных ощущениях, которые не отпускают до сих пор.
Валерий Савич, участник ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, сегодня работает машинистом компрессорной установки в ремонтно-энергетическом цехе. Он не любит громких слов о героизме, а в его рассказе постоянно звучит одна и та же мысль: «Я там был не один». Он хочет, чтобы помнили не абстрактную катастрофу, а конкретных людей и их судьбы. Когда произошла авария на Чернобыльской АЭС, Валерию Савичу было 23 года. Он успел окончить Жодинский политехникум, пройти службу в армии, жениться и устроиться работать на БЕЛАЗ. Жизнь была вполне устроенной, ясной, понятной.
Осенью 1986 года судьба Валерия Савича резко изменилась. Он был партийным активистом и по направлению трудового коллектива перешел на службу в органы внутренних дел. Через некоторое время был направлен в учебный центр в Минске, где стал командиром учебного взвода. В 1987-м Валерий Иванович со своим подразделением оказался задействован в эвакуационной работе после Чернобыльской катастрофы: помогал вывозить детей из пострадавших районов, сопровождал перевозки. В июне 1988 года был официально направлен в 30-километровую зону отчуждения. Это был уже не эпизод эвакуационной помощи, а полноценная служба на зараженной территории. Штаб находился в Хойниках, отряд стоял в выселенной деревне Бабчин.
– Я не говорю, что все были бесстрашными. Это было скорее не героическое бесстрашие, а волнение – смогу ли я выполнить долг, оправдать оказанное доверие.
«Жили в школе пустой деревни – это уже само по себе звучит как глава из постапокалиптического романа. Рядом, в детском саду, размещались внутренние войска. А вокруг – покинутые дома, отсутствие жизни, ужасающая пустота. Как только пересекали КПП, все менялось мгновенно. За шлагбаумом, где жили люди, все было обычным, по другую сторону – военная и милицейская форма, бронитехника, вертолеты, ощущение иной реальности, «другого мира», – говорит он.
Работа включала патрулирование, охрану выселенных населенных пунктов, борьбу с мародерством, участие в зачистке и захоронении деревень. Последнее – едва ли не самое страшное в воспоминаниях ликвидатора. И дело не только в страхе радиации, а в тяжести осознавать масштабы утраты и того, что что люди сюда уже не вернутся.
Большинство ликвидаторов были молодыми. Они знали друг друга: вместе учились, служили, проходили подготовку. Это был сводный отряд Минской области, примерно 150 человек.
Среди живых воспоминаний о зоне отчуждения – не только тревога, но и быт. Кормили очень хорошо. На длительное дежурство выдавали паек на двоих: три бутылки минералки, полфляги чая, хлеб, одну банку консервов. Смена длилась официально 12 часов, но фактически вместе с развозом и сбором людей получалось 14. Выходных не было. Сон был коротким, служба – непрерывной. Когда не стояли в патруле или на блокпосту, помогали хозяйствам вывозить имущество, охраняли перевозки, выполняли другую работу.
После месяца в зоне отчуждения Валерий Иванович вернулся домой и прошел медкомиссию. Результаты были тревожными: врачи подозревали онкологию, были серьезно воспалены лимфоузлы. В госпитале МВД говорили, что такое состояние может быть связано с радиационным воздействием и требует проверки. К счастью, худшее не подтвердилось, но без последствий не обошлось. Спустя годы здоровье снова дало о себе знать. Военно-врачебная комиссия признала его негодным к строевой службе в мирное время и ограниченно годным в военное, после чего он был уволен в запас.После службы в милиции Валерий Иванович вернулся на БЕЛАЗ. Но тема Чернобыля не ушла из его жизни. С годами сохранение памяти о тех событиях стало для него главным делом.
– Ликвидация – это не только работа на самой станции и очистка крыши реактора, это целый огромный комплекс работ, без которого невозможно было бы справиться с катастрофой: охрана, эвакуация, перевозки, патрулирование, дезактивация, зачистка населенных пунктов, помощь хозяйствам, медицинское сопровождение, снабжение, в которых участвовали сотни тысяч людей. Каждый выполнял то, что было необходимо.
Вместе с другими ликвидаторами они стали выступать с рассказами о Чернобыле перед школьниками и добились, чтобы в Жодино появился памятный знак. К 20-летию аварии инициативная группа обратилась в горисполком. Городские власти и церковь оказали необходимую поддержку. Памятный знак установили на территории храма Архангела Михаила. Помощь оказали и простые жодинцы. В 2011 году состоялось торжественное открытие мемориала. В храме есть музейная комната с экспонатами, а в краеведческом музее Жодино создана специальная экспозиция.
И может главный смысл этой истории не в том, чтобы еще раз ужаснуться масштабам катастрофы. А в том, чтобы понять: Чернобыль – это не только зона отчуждения, но еще и зона памяти.
– Главное понять, что Чернобыль – это не только зона отчуждения, это еще и территория памяти.
«Жизнь будто остановилась в один момент…»
Спустя десятилетия Чернобыльская катастрофа остается не только предметом исследований, но и личной трагедией для тысяч людей, которые в те годы оказались в эпицентре тех страшных событий.
Один из них – Виктор Чеботарь, электрогазосварщик МСП «БСК». Его, рядового запаса, направили в зону ликвидации последствий аварии. Подразделение, в которое он попал, занималось ремонтом техники, проходившей через зараженные территории. Сам он не находился непосредственно на станции, однако работал вблизи зоны отчуждения. По словам Виктора Ивановича, сильнее всего поражала не сама техника или радиация, а пустота: «Видел города эти пустые. Рыба висит на балконах. Собаки, коты бродят, а людей нету».
Эта картина один из самых пронзительных символов катастрофы: жизнь будто остановилась в один момент. Людей эвакуировали в спешке, они оставляли дома, вещи, домашних животных. Виктор Иванович вспоминает, что эвакуация проходила быстро и жестко – деревни и небольшие города опустели практически мгновенно. Люди возвращались лишь изредка – забрать имущество. «Кричали, плакали… Как им объяснить?» – с грустью вспоминает Виктор Иванович.
При этом ощущение происходящего было странным: внешне ничего не выглядело катастрофическим. Люди недоумевали: всё есть, а надо уезжать… Это противоречие – невидимая опасность радиации – делало происходящее еще более тревожным. Одним из главных правил для ликвидаторов было избегать контакта с землей и пылью: «Что-то упало – не поднимаешь. Пыль – это страшно было». Опасность ощущалась через строгие ограничения и дисциплину.
Интересно, что сильного страха, по словам Виктора Ивановича, у молодых солдат не было. Однако это скорее объясняется незнанием масштабов катастрофы, потому что информация о реальной опасности тогда была ограниченной. Некоторые, впрочем, пытались защититься, как могли, например, спали в противогазах.
Сегодня, спустя десятилетия, Чернобыль остается не только историческим событием, но и глубоко личной памятью для очевидцев. «Это жуткая картина… Надо было там побыть, чтобы понять», – говорит Виктор Чеботарь.
Истории таких людей, как герой нашего рассказа, позволяют увидеть катастрофу не через цифры и отчеты, а через человеческие судьбы, через страх, растерянность и ту самую пугающую тишину, в которой «всё есть, а людей нет».
